• 1

    Цель

    Создание инновационного территориального центра в томской агломерации, концентрирующего передовые производства, качественные человеческие ресурсы и новую технологическую базу

  • 2

    Направления

    «Передовое производство», «Наука и образование», «Технологические инновации и новый бизнес», «Умный и удобный город», «Деловая среда»

  • 3

    Инвестиции

    250 млрд руб. – общий объем необходимых инвестиций до 2020 года. Объем подтвержденных внебюджетных средств – 65%

  • 4

    Участники

    12 федеральных министерств, 5 крупных компаний, институты развития, 6 университетов, 12 научных организаций, 400 малых и средних инновационных компаний и промышленных предприятий

  • 5

    Инструменты

    Более 50 федеральных инструментов и инициатив разной ведомственной принадлежности скоординированно используются для достижения цели Концепция

  • 6

    Дорожная карта

    65 мероприятий «дорожной карты» по реализации Концепции обеспечивают вовлечение заинтересованных сторон

  • 7

    Территории

    6 городских территорий томской агломерации развиваются в рамках Концепции: промышленный, внедренческий, научно-образовательный, историко-культурный, медицинский и спортивный парки

  • 8

    Кластеры

    6 кластеров являются основой реализации Концепции со специализацией в нефтехимии, ядерных технологиях, лесной промышленности, фармацевтике, медтехнике, IT, возобновляемых ресурсах, трудноизвлекаемых запасах

  • 9

    Рабочие места

    160 тысяч высокопроизводительных рабочих мест будет создано к 2020 году по итогам реализации Концепции

  • 10

    Проекты

    Более 100 промышленных, научно-образовательных, социальных и инфраструктурных проектов реализуется участниками Концепции

«Мы воспитываем людей, которые будут создавать миры»

05 декабря 2017 09:34

Арам Пахчанян

Вице-президент, директор департамента продуктов для ввода данных компании ABBYY

Арам Пахчанян в 2014 году оставил позицию директора департамента в компании ABBYY, в которой работал больше двадцати лет, и стал директором школы «Айб» в Ереване. Мы почти не говорили с ним о его личной траектории, но то, что и как Арам рассказывает о школе, ставшей центром коренной модернизации образования в Армении, объясняет всё. Текст, который предлагается вашему вниманию, — только некоторые отрывки из беседы. Он объемный, но настолько насыщен смыслами, что рекомендуем смело: читать до конца.

Все любят кататься по перилам

— Арам, как все начиналось? Почему вы — технарь, программист — занялись образованием?

— Началось с того, что мы, восемь единомышленников, собрались и создали в Армении фонд, который называется IP. Почему в Армении? Во-первых, так оказалось, что мы все оттуда. Во-вторых, потому что мы видели шанс сделать что-то в маленькой стране. В большой стране — например, в России, это нам было бы просто не под силу. Потом возникло целое движение, к нам присоединились еще люди, еще, еще… И сейчас есть такой большой клуб, клуб «Айб», в нем почти пятьдесят человек, которые стали соучастниками процесса. Это было в 2006 году, а в 2011-м мы открыли школу, которую назвали так же — «Айб». Сейчас клуб определяет совет попечителей школы, его основная задача — это следить за тем, что происходит в школе.

— Почему «Айб»? Как выбирали название?

— «Айб» — это первые буквы армянского алфавита.

— Вы увидели какие-то проблемы именно в образовании, которые системно могут повлиять на страну? Почему образование, да еще и школьное?

— Основная проблема состоит в том, что общество отдало образование государству. Общество считает, что образование — это забота государства. Но государство не может ничего развивать. Оно может создавать инфраструктуру, а развивать должно общество — оно является клиентом, заказчиком образования. Смотрите: папа приводит ребенка в школу и ждет, что государство через длинную цепочку чиновников объяснит этой школе, что делать с его ребенком. Это абсурдно и нелогично! В странах с успешной образовательной системой школами (и государственными в том числе) занимаются сообщества людей, жителей города, которые в состоянии менять что-то, развивать. И мы создали сообщество и школу. Формально она не принадлежит этому сообществу: если завтра мы распустим фонд, все здания, все, на что давали деньги почти триста человек, уйдет государству. Но фактически именно сообщество определяет, какой должна быть школа, логику ее работы, цели, стратегию.

— У школы необычное здание…

— Да, здание у школы появилось в 2012 году, и оно особенное. Прежде чем его построить, мы четыре года думали, какой должна быть школа. Мы поехали в Гарвард и два дня детально обсуждали с архитекторами наши идеи. Поэтому здание находится в гармонии с концепциями, которые мы разработали.

— Возможно ли коротко сформулировать главную?

— Задача хорошей школы, в отличие от нехорошей, состоит в том, чтобы создавать не академические успехи, а человека. Академические успехи должны быть естественным последствием того, что дети обладают важными человеческими качествами. У вас могут быть ботаники, которые блестяще окончат школу, поступят в престижные вузы. Но в жизни от них толку будет мало. Толк будет от людей, которые в первую очередь являются хорошими членами общества.

— И какое здание нужно для хорошей школы?

— Когда мы строили школу, мы вспоминали, что нам запрещали в свое время. Например — скатываться по перилам. И вот у нас есть такая труба, по которой дети могут скатываться с третьего этажа на второй и со второго на первый. И практически все гости школы, которые приезжают, обязательно по ней скатываются — и послы, и выдающиеся ученые, и известные деятели культуры… Я могу, кстати, сказать, что большинство детей в старшей школе по этим горкам уже не скатываются. Но если сейчас мы захотим ее убрать, они устроят такую акцию протеста, просто вынесут всех нас из этой школы! Потому что для них эта штука важна, это элемент свободы, собственной культуры. Они хотят, чтобы горка была. В новом корпусе мы не смогли построить такую, потому что для этого нужно 30 тысяч евро, и ребята очень расстроились. Мы сейчас с ними будем думать, как найти деньги. Соображаем общешкольный проект, как построить горку.

— Это не опасно, горка?

— Знаете, у нас недавно был руководитель очень известной строительной компании. Он тут ходил и досадовал: «По российским нормам так ведь нельзя строить! Тут опасно, ребенок упадет… окна открытые, решетки должны быть…» Понимаете, школа не готова взять на себя ответственность создавать среду, похожую на настоящую. Она защищает ребенка, как песочница, а что там, за стенами, — это ответственность родителей. Главное, у нас тут безопасно. Это не работает. У нас в детстве гораздо меньше тряслись над безопасностью — мы по крышам лазали, по деревьям, дома печка была открытая. Сомневаюсь, что уровень травматизма тогда был сильно выше. Сейчас детям все запрещают, все с ума сошли на безопасности, а в Америке, например, чаще всего дети гибнут… в домашних бассейнах. То есть родители расслабились, вроде дома какая опасность, а у ребенка элементарного навыка оценивать риски нет, откуда им взяться.

— Что еще у вас разрешается?

— Ну, вот нам в школе запрещали сидеть на подоконниках и столах — поэтому в «Айб» подоконники такие, чтобы на них можно было удобно сидеть. У нас можно писать на стенах — они покрыты специальной краской. И нехорошие слова на них никто не пишет (правда, тут есть небольшая хитрость: в Армении не принято грубо высказываться при женщинах, поэтому ни один парень не напишет ничего такого, если это девушка может прочитать). У нас в зале для лекций нет стационарных сидений. Это место, где человеку хорошо, где он может лежать, допустим. Если меня на лекции кто-то из ребят слушает полулежа — пусть. Иногда ребята здесь днем спят даже: выключают свет, укладывают подушки. Потому что много работы у нас, тяжело учиться.

— А чего у вас нет из привычного в школе?

— У нас нет звонков. Я вздрагиваю, когда слышу в других школах это «дзыыыынь». Иногда, где детей «сильно любят», вместо звонка мелодию Баха, к примеру, включают — думаю, ученики этого Баха ненавидят всю жизнь потом. У нас с первого класса ребята сами следят за временем. Удивительно, но у них очень точно настраиваются биологические часы. Приходят все вовремя и без звонков… У нас нет излишних формальностей. Некоторые дети обращаются ко мне по имени. Я не считаю, что определенная форма обращения — это проявление уважения. Это мало связано. Какой-нибудь англичанин говорит «My name is John» и ждет ответа «Привет, Джон», хотя он профессор заслуженный. Наши дети имеют опыт такого общения и легко сориентируются.

— Есть ли в школе форма?

— В начальной и средней школе есть форменный «верх», снизу можно надевать все что угодно. Это, кстати, родители попросили. Одежда пачкается, портится, а когда форма — проще. Пятно от краски на школьной форме — это о`кей, на одежде — плохо. И форма дешевая. С седьмого класса формы нет, потому что дети должны учиться одеваться уместно и культурно. Есть еще церемониальная одежда, ее надевают один раз, на выпускной.

— Все подчинено идее о том, чтобы детям было хорошо в школе, да?

— Не только детям. «Айб» — больше чем школа. Это территория в 27 гектаров, где стоит здание школы. Мы планируем, что там со временем появится много всего другого. Сейчас строится церковь — не школьная, общинная, но она будет на территории, неподалеку. Там будет спортивный комплекс, центр искусств, общежития, парк, открытый для всех. Идея в том, чтобы люди приходили туда, где учатся, и им там было хорошо. Чтобы родители приводили детей поиграть в парке рядом со школой, даже если дети еще не ходят в эту школу. Чтобы идея образования для общества стала очевидно важной. Тогда учителя будут считаться очевидно важными людьми, общество захочет больше им платить, они будут понимать, зачем вообще ходят на работу. Тогда учительская профессия станет одной из самых популярных — выпускники вузов будут мечтать стать учителями, а мы будем иметь крепкое образование, будущее. Мы захотели построить школу, которая создаст ощущение правильного хорошего будущего.

Уникальное предложение: создаем человека

— Вы упомянули о том, что школа — вообще, любая школа — должна иметь стратегию. Мысль, не вполне очевидная для многих. Или нет?

— Мы, наверное, одна из немногих школ в постсоветском пространстве, у которой есть стратегия развития на пять лет вперед — понимание, зачем она существует. Недавно на одном мероприятии мы говорили с директорами школ о том, что такое хорошая школа. Из шестидесяти примерно директоров никто не смог ответить на этот вопрос. Представляете, человек, который руководит школой, не может ясно сказать, что такое хорошая школа! В такой ситуации трудно поверить, что школа будет хорошей.

— Хорошая школа — та, где воспитывают хороших людей. А что это значит, хорошие люди? Какие критерии? Как вы их определили, если определили?

— Мы обратились к философии, платонизму и неоплатонизму. У Платона описано четыре качества человека — они достаточно сложные, так вот мы их упростили, создали из них четыре пары. Первая — человек познающий и творящий. Это значит, надо давать детям возможность не только познавать, но и создавать что-то на основе того, что познается. Вторая — благоразумный и заботливый. Все знают, как должно быть, но никто ничего не делает — это благоразумие циников, а нужно уметь не только увидеть проблему, но и думать о ее решении. Третья пара — инициативный и уравновешенный. Инициативность — хорошая штука, но надо иметь внутреннюю чуткость, чтобы не делать глупостей. Как в фильме примерно: «Ее выдвинули, но не смогли задвинуть обратно…» Четвертая — чуткий и открытый. Хочется, чтобы дети были открыты миру, но они должны понимать, где, как и с кем, иначе их могут сильно ранить…

— То, о чем вы говорите, где-то близко к таким понятиям как эмоциональный интеллект, или, шире, «мягкие навыки» — soft skills. Но как это мерить?

— Все эти soft skills — это человеческие качества, и меряют их люди. Лучшим измерителем другого человека является человек — мы просто чувствуем эти вещи. Не нужно их мерить формально, экзаменами, а нужно создавать правильную среду, в которой эти качества проявляются. Веками образование решало проблему soft skills именно так, но почему-то сейчас про это забыли. В Советском Союзе государство хотя бы пыталось работать через детские организации — октябрята, пионеры. Потом всех выгнали, а новых инструментов школе не дали. И она стала заведением, где дети занимаются исключительно получением знаний. Есть школы, которые дают очень хорошие результаты, но никто не знает, то ли школа хорошая, то ли дети просто ходят к репетиторам. Нет лучшего способа дать знания, чем заниматься с ребенком один на один. Но где тут школа? Она проигрывает войну. А школа — это место, где создается человек. В этом ее уникальное предложение, а не чисто академические успехи.

— Но и в Советском Союзе, и в других примерах правильная среда не всегда давала правильного, хорошего человека…

— Дети очень чувствительны к среде, но они должны с ней взаимодействовать. Если есть только пассивное присутствие, ничего не произойдет, человек не изменится. В хороших семьях растут паршивые дети, потому что нет контакта между родителями и детьми. Кстати, взаимодействие может быть и болезненным, необязательно ребенку хорошо в каждый момент. Но среда от этого не должна меняться, должны быть неизменные ценности.

— Как этого добиться?

— Самое сложное в создании среды — неизменное следование принципам, которые являются результатом определенных ценностных ориентиров. Например, школе нельзя «прогнуться», если позвонил большой начальник и потребовал, чтобы кого-то там взяли без экзаменов. Если хотя бы один раз уступить, школу можно закрывать (хорошую школу, плохую можно оставить). Потому что — все: все поняли, что есть двойные стандарты. В этой школе вы нормального человека не воспитаете. Общество не сможет доверить ему страну и свое будущее, потому что понимает: он сделает то же самое. Вы хотите, чтобы он это сделал, став президентом страны? Принимал такие решения: тут можно, а тут нельзя, тут надо друзьям помочь, даже если они совершили преступление? Вот этот произвол начинается в школе, когда обществу все равно, что в ней происходит.

— Школа — это место, где постоянно взаимодействуют дети и взрослые, и у них бывают разные запросы к среде…

— Надо делать то, что нравится всем, нормальному человеку вообще. Ну, вот, например, мы можем поставить в серьезную библиотеку домашнее кресло с лампой. Нам это нравится, детям тоже. Происходит контакт: ребенок перестает воспринимать школу как место, где все решают взрослые. Возраст не является критерием, он вообще не должен упоминаться в коммуникации. Нет правил для школьников — есть правила для всех. Когда дети понимают, что мы партнеры, они начинают сотрудничать. Это удивительно. Конечно, они ошибаются. А мы, что, не ошибаемся? Так почему не разрешить детям делать глупости? Главное, несмотря на эти глупости, оставаться партнерами. Тому, кто провинился, я всегда говорю: «Смотри, мы с тобой обсуждали это, ты снова делаешь ту же ошибку, давай я тебя накажу. Тебе будет больно, но зато в следующий раз ты не захочешь это сделать». Я так же к себе отношусь, наказываю себя — например, лишаю хорошего кофе. Я опоздал на самолет однажды и теперь наказываю себя тем, что никогда не ухожу от гейта, сижу рядом, даже если там тесно…

— А другая сторона — учителя — в таком пространстве как себя чувствуют?

— Я вот всегда удивлялся, что учителя в школах не любят вопросы, они их нервируют. У нас можно задавать любые вопросы. Я даже обижаюсь, если нет вопросов. Вопрос — это всегда позиция, важно, чтобы дети учились высказывать свою позицию. Это часть свободы. Да, у нас учитель может на уроке сидеть на полу вместе детьми, это тоже элемент внутренней культуры, среды. Чего мы добиваемся? Чтобы дети учились по своей воле. Мы не система принуждения, мы партнеры, мы существуем только потому, что им хочется учиться. Мы верим, что все хотят учиться. У нас есть, мне кажется, какая-то внутренняя машинка, которая все время хочет познавать мир. Мы даем свободу выбора: хотят они учиться или нет, и они все выбирают «хотим». Когда есть свобода выбора, никто не отказывается.

— Очевидно, что вам приходится решать проблему соотношения свободы и ответственности.

— Свобода — это оборотная сторона ответственности, то есть истинная свобода — это свобода предельно ответственного человека. Мы соотносим способность ребенка быть ответственным с той свободой, которую ему даем. Одна из самых жестких форм наказания в нашей школе — «ограничение свободы». Если ты хорошо, ответственно относишься к учебе, школа вообще не занимается контролем: делай что хочешь. Как только ты начинаешь проявлять безответственность, мы начинаем за тобой следить: ты должен приходить, рассказывать, как у тебя с домашками, и так далее. Хочешь пойти к свободной стае — прояви ответственность, и мы тебя отпустим. Это очень сильный мотиватор, потому что дети действительно жаждут свободы. Если способом получения свободы является проявление ответственности, то они готовы это сделать. Это приводит к их росту: ребенок растет, когда становится ответственным. В нашей школе есть ученики, которые более ответственны, чем я, правда.

Шаги превращаются в бег

— Как вы выбираете учителей?

— Ключевой признак — это должны быть интересные люди. В этом смысле мы находимся в серьезном противоречии с системой, которая требует, чтобы все были с педагогическим образованием. А мы считаем, что, конечно, педагогические знания важны, но этот опыт можно набрать, работая в школе. Важно, чтобы была личность, и общение с этим человеком ребенка развивало. У нас есть опыт подготовки педагогов за год, с нуля. Мы выяснили, что это возможно: за год из интересного человека сделать учителя-профессионала (из неинтересного — нет, нельзя). Наши учителя все интересные люди! Я вот вообще перестал сидеть у себя в кабинете — там скучно. Я сижу в учительской, и это феерическое ощущение — общение с этими педагогами, которые что-то рассказывают, мы что-то с ними обсуждаем. Это огромное удовольствие для меня, и я представляю, какое это удовольствие для детей.

— Вы таких педагогов готовите как-то индивидуально, вне вузов?

— Как раз сейчас из годового курса мы делаем двухлетнюю магистерскую программу, которую, скорее всего, внедрим в государственном университете. Один год будет с небольшим объемом практики, второй — в основном практика в школе в качестве ассистента учителя. Выпускник этой программы должен будет иметь опыт не только преподавания, но и action research — исследовательской работы с публикацией результатов. Предварительная договоренность с Министерством образования и университетом есть.

— Учебные программы в «Айб», как можно предположить, тоже отличаются от стандартных?

— У нас очень хорошая программа. Мы ее разрабатывали вместе с Кембриджским университетом, со специалистами, которые тщательно проверили все наши учебные планы, соответствие образовательным результатам. У нас есть центр, который проводит экзамены на армянском языке, они признаются почти во всех странах Европы.

— Есть ли какие-то акценты — на естественных дисциплинах, например, или, наоборот, гуманитарных?

— У нас сильные учителя и сильные программы по всем предметам. Хотя я скажу, я уверен, что образование в самом ядре должно оставаться гуманитарным. Я сам окончил физматшколу, потом физтех, но считаю, что я абсолютный неуч, необразованный человек. Потому что я плохо учил историю, а это основа мышления человека. И никакая физика этого не компенсирует... Вот эта наша система, которую мы хотим распространить на другие школы в стране, называется «армянский бакалавриат». Почему бакалавриат? Мы обеспечиваем многостороннее образование для всех. Все дети без исключения должны заниматься хотя бы одним из искусств. У нас в школе есть шесть направлений: можно петь в хоре, танцевать, играть на сцене, рисовать, заниматься графическим дизайном, выступать в рок-группе. Что-то одно нужно выбрать обязательно. Это тоже элемент среды. Дети, которые творят, они другие. У них появляется что-то важное в жизни, что во многом определяет их мышление…

— У вас есть проектное обучение?

— Да. Вообще, это модная тема. Но мы поставили себе планку: проекты должны быть реальными — никаких симуляций, учебных целей. Наши проекты сталкивают детей с реальностью. Иногда это болезненные столкновения, но ученики получают правильные «лекарства», преодолевают боль, приобретают опыт коммуникации с реальным миром. Они, например, понимают, что их путь после школы — это не университет: потому что это «единственный шанс состояться». Это, возможно, университет: потому что это способ получить еще какие-то знания. Но я уже состоялся, я могу делать что-то реальное, могу параллельно с учебой в университете запустить стартап, сделать социальный проект. Я уже часть общества, часть реальной жизни.

— Хочется примеров…

— У нас есть клуб фотографии, которым руководит директор самого крупного в регионе фотоагентства, он сам фотограф, работает на Reuters, ездит по всему миру. В клубе ребята снимают на пленку. Потому что с цифровой камерой цена кадра бесконечно мала, а когда у вас 36 кадров, вы должны увидеть свет, оценить ситуацию, предсказать результат. Удивительно, но ребята сами начали думать о проекте, который должен иметь какой-то понятный эффект. Они придумали снимать в Гюмри, где много лет назад случилось землетрясение, но есть люди, которые до сих пор живут в контейнерах. Наши дети говорят: давайте сделаем фото, повесим в интернете, все узнают, соберут им денег. Мы, взрослые, идею разбили: мол, будет еще один поток негативной информации, и все. Они пошли думать дальше, и вот что получилось: найти семью, у которой есть идея — как выйти из нужды, но нужны деньги. Ребята предложили снять позитивный, яркий, эмоциональный репортаж. Собрать деньги, но семье не отдавать, а сделать на них то, что им нужно. Они пошли сами в социальные службы, раздобыли списки, говорили с людьми. В конце концов нашли семью: там одиннадцать человек, нет проблем с рабочей силой, но им вот нужен был курятник. Ребята сделали про них репортаж, выложили на indiegogo-платформу и за три дня собрали на треть больше нужной суммы. Сделали потом этот курятник, кур и гусей каких-то правильных купили, которые лучше несутся… В общем, проект состоялся. Самое интересное, что это же модель. Мы будем ее раскручивать в фонде, чтобы другие тоже так делали. Это небольшие вложения, которое могут привести к мультипликативному эффекту.

— Потрясающе!

— Или вот художники. Они придумали раскручивать армянскую рок-музыку. Они сами не знали ничего про армянскую рок-музыку, но разобрались, нашли рок-группы, связались с ними. Те, удивленные, рассказывали про свое творчество, песни, альбомы. Дети, вдохновившись, нарисовали обложки для дисков этих групп, а они в ответ устроили бесплатный концерт в школе. Потом народ писал в Facebook, что это был суперконцерт, фильм выложили. Почти 50 тысяч просмотров — для маленькой Армении бешеный результат. И сработало! У музыкантов этих появились фан-клубы, жизнь какая-то пошла — потому что все увидели возможности. То есть не просто событие состоялось, а запустился процесс, который уже имеет позитивные последствия… Кстати, в школе у нас специально устроено множество маленьких закутков со столами — изолированных, где проектные группы могут собираться. То есть, возвращаясь к среде: мы ее адаптировали под процесс, который мы считаем важным и нужным.

— Вы же сейчас рассказывали о проектах, которые делают старшеклассники? Есть ли место проектной деятельности в средней школе, и как она организована?

— Здесь мы делаем первые шаги, потому что были сильно сосредоточены на старших классах до сих пор. В средней школе дети не в состоянии делать длинные проекты, они недостаточно зрелые для этого, им нужен instant gratification: чтобы результаты были раньше, им нужны короткие цели. Мы пробуем разные модели. Поехали, допустим, вместе с учителями нескольких предметов на исторический памятник, на месте изучили что-то — прикинули, например, сколько потребовалось человек/часов, чтобы это построить. Взяли пробы почвы, потом сделали химические исследования — выяснили, что там может расти, сопоставили с тем, что на самом деле видели… Такое целостное восприятие мира, очень важная вещь. И это командная работа еще, драйв, мотивация огромная у детей и у учителей.

— Вот такое междисциплинарное преподавание, которое дает целостную картину мира, тоже очень модная тема…

— Вообще, мы сейчас фундаментально займемся средней школой. Будем разбираться с предметами. Учебники — это адская головная боль, потому что их просто нет. Будем думать, как из этого всего выходить… Но в целом, да, мысли такие, что разделение на предметы обязательно должно быть компенсировано хорошими связками. Потому что из-за разделения на предметы дети приходят в старшую школу, где нужно на входе уже профориентацию давать, а у них нет ощущения связности, непрерывности деятельности людей. Они не понимают, куда идти: то ли биологом становиться, то ли физиком. Не понимают, что есть специальности, где ты не физик, не химик и не биолог, но тоже прикольно… Например, можно краски разрабатывать для художников. Они мечутся, и мы вместе с ними. Мы не знаем, что потребуется человечеству через пять лет, мир меняется очень быстро. Я вот уже на этот счет успокоился. У меня дочка в десятом классе, я ей говорю: «Занимайся тем, что тебе нравится». Потому что современный человек, который сейчас учится в школе или университете, в жизни поменяет минимум пять профессий. Неважно, с какой ты стартуешь, все равно потом будет по-другому.

— А оценки ребята получают?

— Мы отменили текущие оценки. У нас есть оценки раз в полгода — чтобы было понятно, где ты находишься. Вместо текущих оценок даются содержательные рекомендации, что делать, где надо поработать. Почему до сих пор школьная система в мире держится за эти оценки, я ума не приложу. Хотя, когда мы начинали, мы тоже не знали. У нас даже норматив был: каждый ученик должен хотя бы одну оценку по каждому предмету в течение двух недель получить. Это приводило к тому, что если ребенок получал хотя бы две низкие оценки, у него терялся интерес к предмету. Потому что это наказание: не сделал — получи оценкой по голове. Но наказание деструктивно. Все дети с удовольствием делают то, что у них получается, и с трудом то, что у них получается плохо. Есть исключения, есть дети упертые, но таких мало. Поэтому важно, чтобы ребенку все было легко. Как это сделать? Если трудно сделать большой шаг, надо делать маленький. Маленький шаг в оценке не отразится, но за него надо похвалить. Ты ему дал позитивную обратную связь — ему понравилось, он сделал еще один шаг. И потом шаги превращаются в бег, и темп восстанавливается.

Правильный мир — правильные миры

— Теперь такой практический вопрос, который, наверное, намного раньше надо было задать: как ведется набор учеников в школу «Айб»?

— У нас школа негосударственная, мы должны сами искать деньги. Трудно убедить кого-нибудь спонсора отдать деньги на образование первоклассников, поэтому начальная и средняя школа у нас полностью оплачивается родителями. Никакого особого отбора нет, мы только проводим интервью с семьями. Опыт показывает, что все педагогические неудачи в школе связаны с невменяемостью родителей. Поэтому в семье мы ищем понимания, ищем партнеров. В старшей школе отдельный отбор — и для «своих» из среднего звена, и для тех, кто приходит «со стороны». Для всех поступивших мы находим деньги, если семья не может оплачивать учебу.

— Какие испытания нужно пройти, чтобы поступить в старшие классы в «Айб»?

— Это два этапа. Первый — экзамены по четырем предметам и английский язык, по которому нужно просто подтвердить заданный уровень. Второй этап — интервью в приемной комиссии. Мы берем детей, которые обладают определенными личностными качествами, потому что к этому времени человек уже во многом сформировался. Были случаи, когда академические данные отличные, но при этом перед тобой сидит абсолютный негодяй, циник, который пренебрежительно относится к людям и вообще ко всему. Но в 90 процентов случаев, даже больше, между знаниями и личностными качествами есть прямая корреляция. Все-таки в средней школе дети, которые хорошо учатся, это светлые, яркие личности. Дальше наша задача — их потенциал раскрыть, сделать из них сильных, интересных людей.

— Язык преподавания в школе армянский или английский?

— Язык преподавания армянский. Что касается английского… Сейчас мы в старшие классы принимаем детей с уровнем B1, и это проблема. Многие основные школы не в состоянии этот уровень обеспечить, что приводит к искусственной фильтрации. А у нас без английского просто не получится учиться — невозможно все перевести, все ресурсы нужные, контент. На Youtube появляется потрясающий эксперимент — тебе хочется его показать, а там все по-английски… Мы сейчас хотим за счет других предметов чуть-чуть увеличить английский, снизить барьер. Но в целом преподавание на армянском языке. Это важно, потому что это национальная образовательная система.

— И все-таки, есть некий социальный ценз относительно тех, кто может или не может у вас учиться?

— В нашу школу поступают дети из разных социальных слоев, мы не воспроизводим элиту. Наоборот даже: лучше учатся дети из менее обеспеченных семей. Родители ясно понимают, что, оплачивая учебу, они в том числе финансируют развитие образования, потому что это лаборатория, где мы строим новый образ школы для страны. Школа должна показать обществу результат, тогда появится идея, что надо пожертвовать чем-то ради образования. Тогда, может быть, Армения выпрыгнет за два процента ВВП в финансировании образования. Сейчас просто увеличить финансирование образование — это лить воду в дырявое ведро. Это даже ухудшит ситуацию, потому что туда придут случайные люди, просто за деньгами. Единственный способ — повышать внутреннее качество системы. Но его невозможно повысить сразу везде, поэтому мы создаем очаги качества и от них пытаемся идти. Стратегия разработана под ту реальность, которую мы имеем.

— Немного идеализированная картинка получается: правильные дети, правильные педагоги, правильная среда. Когда ваши спутники по этой «правильности» выходят за пределы школы, они попадают в обычную среду, где недостаточно чуткости, где ценности отличаются. Как ребенок, попав в «чужую» среду, может справиться?

— Да, ребята ко мне приходят, рассказывают, что там иногда «странно». Что мы предпринимаем? У нас есть система менторства — все члены клуба являются менторами для выпускников до 25-летнего возраста, они случайным образом между ними распределяются. Это сильно помогает. Когда ребята встречаются с проблемами, начинается какая-то внутренняя ломка, есть человек, к которому можно прийти поговорить. Иногда родители — это не очень хороший вариант. Друзья — слишком молодые, могут не то посоветовать. А вот старший друг, который является частью сообщества, может помочь. Другая сторона… Девочки из меда рассказали. У них в списке студентов напротив всех наших стоит пометка «Айб». То есть к ним особое отношение, потому что они по-другому учатся, по-другому себя ведут, с ними надо считаться. Я недавно разговаривал с парнем, который пошел после школы в армию и участвовал в боевых действиях даже. Спрашиваю его: «Слушай, как тебе в армии вообще? Как ты после школы в этой реальности?». Он объясняет: «Сложно, но я выяснил интересную вещь: если я делаю то, чему я научился в школе, если я последователен в принципах, то неизбежно выигрываю. Все равно через какое-то время меня начинают уважать, со мной хотят дружить, все становится на свои места». Да, им бывает сложно, но в конечном итоге они все ровно оказываются на волне.

— Не прогибаются?

— Понимаете, наша цель — сделать людей, которые будут менять мир, а не меняться под этот мир. Им будет сложно, но мы им все время это говорим, мы их к этому готовим. Мы говорим: «Ребятки, мы не будем вас обманывать, вы пойдете в реальный мир. Но самое важное, что вы уже научились жить в мире, где все правильно. Это счастье, если вы сможете вокруг себя создать такие же миры».

— Много ли ваших выпускников уезжает из Армении, и является ли это для вас проблемой или достижением?

— По нашей статистике, примерно 85 % в Армении поступают, 15 % уезжают. Но мы не считаем, что когда ребенок уезжает — это плохо. Если он любит свою страну, если он не убегает, а едет учиться — это разные вещи. Большинство наших детей признаются, что если бы у них не было Армении, у них бы не было мотивации учиться. Они хотят быть полезными своей стране. А мы хотим, чтобы они когда-нибудь вернулись. Если он вернется, окончив вуз, это неплохо. Если он окончит магистратуру или станет молодым кандидатом наук — тоже хорошо. Если вернется зрелым ученым или инженером — и это хорошо. У каждого возврата есть своя ценность. Она отложена во времени, зато и эффект сильнее. Поэтому, когда он вернется, неважно. Может, он вообще не вернется, но зато построит еще одну такую же школу.

Армянский бакалавриат

— О таких же школах… «Айб» ведь масштабирует свои идеи, свою систему на национальном уровне?

— Фонд «Айб» инициировал национальную программу, убедив президента, правительство, Министерство образования, и она уже идет четвертый год. Мы не стали принуждать все школы переходить на нашу программу, внедрять наши подходы. Любая государственная школа может стать школой армянского бакалавриата — как «Айб». Но нужно соответствовать определенным критериям. Педагоги, например, бесплатно проходят интенсивный курс развития, после сдачи предметного экзамена. Представляете, какой профессиональный риск: сдать экзамен по своему предмету? Но более 250 учителей пошли на это, из них отобрали 110, остальных отправили доучивать свой предмет, но сказали, что они могут еще раз прийти. В результате сейчас есть 23 школы-кандидата по всей Армении, которые, если все сделают хорошо, с сентября следующего года смогут преподавать по нашей программе. Все учителя, которые прошли сертификацию, будут получать из бюджета страны зарплату в три раза выше. Идея в том, чтобы все учителя прошли этот фильтр.

— А кто не пройдет?

— Те, кто не пройдут, увы, со временем просто уйдут из учительства. Зато появится много новых людей, потому что эти зарплаты уже интересны молодым людям. Мы хотим привлечь в учительство сильных молодых людей. Потому что практически не осталось нормальных учителей-физиков, математиков, химиков. В лучшем случае это выпускники педвузов, которые в большинстве своем туда пришли, не поступив на профильный факультет. И эта масса серая приходит учить детей. Отсюда резкое падение интереса к естественнонаучным дисциплинам. А они — ядро технологического развития. Никто не знает, что будет через 10-15 лет, — может, одни роботы. Но по крайней мере в ближайшее время потребуется много людей, которые будут их создавать.

— Вы, конечно, знаете про финский опыт: они там выстраивают линию образования одинаково высокого качества для всех. У них идеология связана с ощущением достойного будущего не для учеников, а для страны, на которое должны работать все: учителя, чиновники, конкретный человек. Вы не думали воспроизвести эту модель?

— Финляндия и Армения находятся в разных ситуациях. Финляндия начала образовательную реформу в середине 50-х годов и только к 2000 году заявила о том, что она состоялась. Они шли к результату больше сорока лет. Все это время там была совсем другая система, со строгим контролем, — пока они не достигли такого качества работы учителей, что смогли их отпустить в свободное плавание. То, что все школы одинаково хороши, — важнейшее качество этой системы. И, вообще говоря, все успешные системы именно таковы. В Японии то же самое: все школы хорошие. Но мы в Армении должны вырваться из тяжелейшего кризиса, у нас нет сорока лет, чтобы развивать образовательную систему. Мы начали со старшей школы, где до жизни наименьшая дистанция, где можно более или менее быстро увидеть результат. Сейчас хотим этот опыт распространить. Вот эти 23 школы, которые присоединяются, — они не все в Ереване, они в регионах. Мы пытаемся уравновесить возможности, чтобы хотя бы все старшие школы нашу программу предлагали.

— Как вы считаете, можно этот ваш опыт, модель каким-то образом спроецировать на высшую школу?

— Думаю, это вполне реально. Более того, мы это делаем — «Айб» и другие организации-партнеры. Мы создаем в Армении технологический университет, ведем переговоры с крупными мировыми вузами. Та же самая идея — студент должен быть хозяином своего образования. Он должен хотеть учиться, а не его должны хотеть научить. У нас же до сих пор в вузах на лекциях отмечают, это нелепо.

— То есть в Армении появится принципиально другой университет?

— Мы не будем создавать еще один университет, который будет конкурировать с другими. Мы создаем интегратор, который берет к себе лучших. Эти студенты должны быть настолько сильными, чтобы одновременно продолжать учиться в своем вузе и потом иметь двойной диплом. Через изменение законов мы заставим вузы признавать online-курсы, признавать взаимно квалификацию. Наш студент сможет, допустим, в политехническом прослушать курс, а госуниверситет этот курс должен признать. Мы хотим открыть среду, позволить студентам свободно ходить за нужными знаниями. В стране живет меньше трех миллионов человек, у нас 50 вузов — в Ереване на расстоянии трехсот метров десять человек читают одну и ту же лекцию по математике, и в каждом зале сидят 15-20 студентов. Это же абсурд, абсолютно бессмысленная растрата ресурсов. Мы хотим понемножку это все расплавить.

— Откуда возьмутся настолько сильные студенты?

— Начнем с самых мотивированных ребят, которые в этой среде выживут. Когда они придут к нам, к каждому будет прикреплен серьезный ученый — несколько сот ученых по всему миру согласились стать кураторами этих ребят. Они будут участвовать в исследовательских проектах, потому что мы хотим создать исследовательский вуз, который может стать генератором реального технологического развития… Своего кампуса у этого вуза не будет. Будет несколько мест, где хороший кофе, большие экраны, связь, где можно смотреть online-лекции и обсуждать их, где за столом можно вместе решать задачи. Вот такую среду мы хотим создать на университетском уровне.

— Что в результате?

— В той же Финляндии на четыре миллиона населения 70 тысяч инженеров. Это феноменальный результат. И это за счет того, что у них много университетов, где есть фундаментальная наука. Вот это мы хотим сделать в Армении. А идея — та же, что в школе «Айб»: мы даем ребятам свободу, возможность выбирать, но воспользоваться свободой можно будет при условии высокой ответственности — по отношению к учебе, себе, будущему и стране.

Поделиться: